Место рождения Г.Р. Державина до сих пор точно не установлено. Известно, что он происходил из мелкопоместных дворян и одно время нес караульную службу как простой солдат.Оказавшись допущенным в высший свет, куда люди его происхождения попадали крайне редко, чтобы подчеркнуть свою якобы знатность, утверждал, что происходит тоже от знатного предка - татарского мурзы Багрима. В автобиографической заметке уже на склоне лет Г.Р. Державин отмечал: «Бывший статс-секретарь при императрице Екатерине Второй, сенатор и Коммерц-коллегии президент, потом при императоре Павле член Верховного совета и государственный казначей, а при императоре Александре министр юстиции, действительный тайный советник и разных орденов кавалер...» Однако в этой заметке он умалчивает о том, что был губернатором и участником подавления восстания Пугачева, что его часто посылали для проверки злоумышленной деятельности высоких вельможных чиновников в различные уголки России, причем проверял он скрупулезно, за что вызывал немилость не только проверяемых, но и императрицы. Находясь достаточно близко ко двору, он не нажил себе, как другие, никакого богатства, зато заслужил честное имя и право разговаривать с царствующими особами исключительно по-державински: с высочайшим уважением и одновременно с крайней независимостью. Особенно он боготворил Екатерину ll. В оде «Фелица» Державин создал портрет такой императрицы, какой могла бы гордиться Россия. Екатерине это льстило, но она, вероятно, не ставила целью достижение совершенства, считая себя и без того совершенством. Вот как пишет об этом поэт и исследователь жизни Г. Р. Державина Владислав Фелицианович Ходасевич: «...пел он Екатерину лучшею, нежели она была: все надеялся, что оригинал захочет походить на портрет. <...> Он шел на это ради любви, ради живущего в его душе идеала, наконец — ради гордости и упрямства , чтобы не показать себя побежденным, а веру свою — смешной. Но от него требовали лжи полной, грубой, придворной: чтоб он неизменно видел одно — и все-таки пел другое. Чтоб он пел богиню, не сводя глаз с императрицы, которая изо дня в день нарочно, упорно показывает ему, что она не богиня и быть богиней не хочет — разве только в его стихах. Не получая отставки добром, он постепенно пришел к тому, что не прочь ее добыть, разгневав Екатерину... Суворов — один из самых частых персонажей среди военных деятелей России. И самых почитаемых Державиным. Он в стихотворениях поэта прочно слит с воинами-россами (стихотворение «На взятие Измаила»), он независим и горд (стихотворение «На пребывание Суворова в Таврическом дворце»), он «храбрый богатырь» (стихотворение «Снигирь»), о нем эпитафия «На смерть Суворова». Но, пожалуй, наиболее яркие, возвышенные слова находит Державин для воссоздания образа Суворова в стихотворении «На победы в Италии»: ...Воспитанный в огнях, во льдах, Вождь бурь полночного народа, Девятый вал в морских волнах, Звезда, прошедша мира тропы, Который след огня черты, Меч Павлов, щит царей Европы, Князь славы!» — Се, Суворов, ты! 24 октября 1794 года Суворов взял Варшаву. Державин по этому случаю написал четверостишие, которое затем развернул в оду, гиперболическую до крайности. <...> Екатерина просмотрела рукопись, ничего не поняла, но, полагая, что все обстоит как должно и клонится к ее славе, велела оду отпечатать, чтобы затем продавать в пользу каких-то вдов. Когда ее приближенные объяснили, что стихи Державина — чистое «якобинство», все отпечатанные 3000 экземпляров были «заперты в кабинет», так что и автор не получил ни одного. Екатерина была недовольна. Державин знал обстоятельства дела и мог без труда оправдаться, но оправдываться не стал: досада Екатерины, пусть даже неосновательная, входила в его расчеты». Эпизод с императором Павлом выглядит еще более вызывающим с точки зрения людей «при свете». «Державин был недоволен решением императора об определении его правителем канцелярии в Совете: считал, что это унижает его; во время заседаний не садился ни за стол, где восседали члены Совета, ни застол для членов канцелярии. Между ним и императором состоялся вот такой диалог: - По воле вашей, государь, был в Совете, но не знаю, что мне делать. - Как не знаете? Делайте, что Самойлов делал. (Самойлов при Екатерине был правителем канцелярииСовета.) - Я не знаю, делал ли что он: в Совете никаких его бумаг м< т, а сказывают, что он носил только государыне протоколы Cовета, почему осмеливаюсь просить инструкции. - Хорошо, предоставьте мне. На этом следовало бы закончить. Но Державин не вовремя («помнил свободу, которую имел при докладах у покойной императрицы, и прибавил, что в Совете не может сидеть с членами «того, ибо к тому не назначен, а сидеть за столом канцелярским ему невместно. Так вот — не стоять ли ему между столами? С сим словом вспыхнул император: глаза его, как молнии, «лсверкали. В бешенстве подбежал он к дверям, распахнул их — перед кабинетом стояли люди... - Слушайте! — закричал Павел. — Он почитает быть в Сонете себя лишним! И, оборотясь к Державину: - Поди назад в Сенат и сиди у меня там смирно, а не то я тебя проучу. Тогда, свету невзвидев, и Державин в свою очередь обратился к слушателям, указуя на государя: - Ждите, будет от этого... толк! Как в беспамятстве, выбежал он из дворца и дико смеялся, и дома «не мог удержаться от горестного смеха, рассказывая жене с ним случившееся». Или вот еще одна существенная деталь, на этот раз связанная со служением при дворе нового царя, Александра I. В. Ходасевич отмечает: «Александр находился как бы в сердечном плену у людей, которые то открыто, то хитростью, из побуждений то вовсе низких, то более возвышенных стремились ослабить единодержавную власть. Он сам тяготился этим пленением, но еще не смел обнаружить истинных своих мнений. Державина он назначил министром против воли этих людей и как раз потому, что Державин был их врагом. Но Державин был слишком негибок и неподатлив — в степени даже удивительной со стороны человека, прожившего четверть века в делах политических и придворных. Александр хотел лавировать — Державин на каждом шагу понуждал его сбросить маску, действовать напрямую. <...> Александр очень скоро начал терять терпение. Однажды он сказал с гневом: - Ты меня всегда хочешь учить. Я самодержавный государь и так хочу. Державин постоянно пытался бороться с казнокрадством, взяточничеством. Совсем еще молодой, Державин писал казанскому губернатору Бранту 4 июня 1774 года: «...надлежит искоренить взятки. Говорить о искоренении заразы сей потому я за должное себе поставлю, что разлияние оной наиболее всего, по моим мыслям, способствует злу, терзающему наше отечество». Будучи назначенным президентом Коммерц-коллегии, Державин так проводил коллегию, что вскоре обнаружил злоупотребления. Екатерина таких не любила и велела передать Державину, чтобы он отныне лишь числился в должности, «ни во что не вмешиваясь»... То, что не позволялось чиновнику, часто находило место на листах бумаги. Рождались стихи, которые не добавляли Державину любви среди льстивых, не о России, а только о себе пекущихся царедворцев. Державин был убежденным сторонником монархии. Но монархии просвещенной, поддерживающей образование и заботящейся о государственной пользе и благе. Он думал, что с помощью стихов сможет положительно влиять на монархов. Он говорил им правду, думая, что она будет услышана, и казался многим странным. Но без таких «странных» поэтов и государевых служителей наша история и литература значительно бы обеднели.