В первый том настоящего собрания сочинений М. Ю. Лермонтова входят его 
стихотворения, во второй -- поэмы, в третий- драмы, в четвертый- 
прозаические произведения, письма, материалы записных книжек (планы, 
наброски, дневниковые записи). 
Сам Лермонтов, как известно, при составлении первого и единственного 
сборника своих произведений, выпущенного в свет в 1840 году, включил в него 
всего двадцать шесть стихотворений и две поэмы. Из трехсот с лишним 
стихотворений, написанных до 1836 года, Лермонтов поместил в этот сборник 
только одно ("Русалка"). Из двадцати двух поэм (не считая незаконченных) 
напечатал всего три ("Тамбовскую казначейшу" -- в "Современнике" 1838 г.; 
"Песню про царя Ивана Васильевича..." и "Мцыри" -- в сборнике 1840 г.) и 
боролся за публикацию четвертой ("Демон"); из пяти драм отдал в театр одну 
-- "Маскарад" (1835); из прозаических произведений опубликовал только "Героя 
нашего времени". 
Однако за сто с лишним лет, отделяющих нас от первых изданий 
Лермонтова, в собрания его сочинений постепенно были включены все его 
юношеские произведения, зачастую очень слабые в художественном отношении, 
наброски, отрывки, которые поэт рассматривал лишь как заготовки для будущих 
сочинений. Общее число произведений, печатающихся в полных собраниях 
сочинений Лермонтова, в наше время примерно в двенадцать раз превышает то, с 
чем обращался к читателю сам поэт. Таким образом, обычное хронологическое 
размещение материала внутри каждого тома, необходимое в академических 
собраниях сочинений, в массовых изданиях Лермонтова оказалось в разительном 
несоответствии с интересами широкого читателя. Принцип строгой хронологии, 
механически понятый, привел к тому, что в этих изданиях произведения, не 
предназначавшиеся для печати, а также шутки, экспромты заслоняют высшие 
достижения гения Лермонтова, создания его зрелой поры. Приобщаясь к 
поэтическому наследию Лермонтова, массовый читатель полных собраний 
сочинений вынужден следить за творческой эволюцией поэта, начиная с первых 
ученических опытов и подражаний. 
Поэтому с особым вниманием редакция издания отнеслась к его структуре. 
Принцип композиции, положенный в его основу, преследует обе цели: и учет 
воли автора -- взыскательного художника -- и обеспечение полноты издания. 
Датой, отделяющей в политической и литературной биографии Лермонтова 
период его поэтического становления от времени, когда он вошел в литературу 
как автор "Смерти Поэта", "Бородина", "Песни про царя Ивана Васильевича...", 
является 1837 год. Эта дата и положена в настоящем издании в основу 
композиции томов стихотворений и поэм. 
Первый том открывается "Смертью Поэта", второй -- "Песнью про царя 
Ивана Васильевича...". В основной раздел третьего тома вошел "Маскарад" -- 
сочинение, которое Лермонтов избрал для своего литературного дебюта, с 
которым хотел впервые обратиться к широкой публике. Четвертый том открывает 
"Герой нашего времени". Это -- произведения художественно наиболее 
совершенные и общественно значимые. Второй раздел каждого тома составляют 
ранние произведения, не предназначавшиеся поэтом к печати. В особый раздел 
первого тома впервые выделены шутки, экспромты, эпиграммы. В приложениях 
даны наброски неоконченных произведений и редакции, представляющие интерес 
для широкого читателя. В приложениях к первому тому даны также стихотворения 
на французском языке и "Коллективное". Внутри каждого раздела 
хронологический принцип сохраняется. 
Такое распределение материала предлагается в настоящем издании впервые. 
Поиски подобного рода -- отказ от принципа строгой хронологии в массовом 
издании сочинений Лермонтова -- уже были предприняты в одном из последних 
изданий Гослитиздата (Полное собрание сочинений М. Ю. Лермонтова под ред. Б. 
М. Эйхенбаума, 1947). 
Тексты в настоящем издании сочинений М. Ю. Лермонтова вновь выверены по 
рукописям и печатным первоисточникам. В ряде случаев уточнены тексты и 
'датировки собрания сочинений Лермонтова, выпущенного Институтом русской 
литературы Академии наук СССР в 1953-1956 годах. Письма Лермонтова, 
написанные по-французски, даются в переводах, тексты оригинала не 
воспроизводятся. Отдельные слова и строки, зачеркнутые в рукописи самим 
поэтом, но не замененные другими, воспроизводятся в тех случаях, когда это 
требуется для понимания произведения (они даются в квадратных скобках). В 
угловые скобки заключены названия произведений, самим автором не 
озаглавленные, и слова, чтение которых предположительно. 
В примечаниях к каждому тому приведены исторические, литературные и 
биобиблиографические справки, необходимые как для понимания самого текста, 
так и для уяснения условий его создания и публикации. В последнем томе 
дается "Хронологическая канва жизни и творчества М. Ю. Лермонтова". 
Так называемые "юнкерские поэмы", не вполне удобные для печати и, 
по-видимому, представляющие собою плод коллективного сочинительства, в 
настоящее -- массовое -- издание сочинений М. Ю. Лермонтова не включены. 

СТИХОТВОРЕНИЯ 
1837-1841 
1837 
СМЕРТЬ ПОЭТА 
Погиб Поэт! -- невольник чести -- 
Пал. оклеветанный молвой, 
С свинцом в груди и жаждой мести, 
Поникнув гордой головой!.. 
Не вынесла душа Поэта 
Позора мелочных обид, 
Восстал он против мнений света 

Один, как прежде... и убит! 
Убит!., к чему теперь рыданья, 
Пустых похвал ненужный хор 
И жалкий лепет оправданья? 
'Судьбы свершился приговор! 
Не вы ль сперва так злобно гнали 
Его свободный, смелый дар 
И для потехи раздували 
Чуть затаившийся пожар? 
Что ж? веселитесь... он мучений 
Последних вынести не мог: 
Угас, как светоч, дивный гений, 
Увял торжественный венок. 
Его убийца хладнокровно 
Навел удар... спасенья нет: 
Пустое сердце бьется ровно, 
В руке не дрогнул пистолет. 
И что за диво?., издалека, 
Подобный сотням беглецов, 
На ловлю счастья и чинов 
Заброшен к нам по воле рока; 
Смеясь, он дерзко презирал 
Земли чужой язык и нравы; 
Не мог щадить он нашей славы; 
Не мог понять в сей миг кровавый, 
На что он руку поднимал!.. 
И он убит -- и взят могилой, 
Как тот певец, неведомый, но милый, 
Добыча ревности глухой, 
Воспетый им с такою чудной силой, 
Сраженный, как и он, безжалостной рукой. 
Зачем от мирных нег и дружбы простодушной 
Вступил он в этот свет завистливый и душный 
Для сердца вольного и пламенных страстей? 
Зачем он руку дал клеветникам ничтожным, 
Зачем поверил он словам и ласкам ложным, 
Он, с юных лет постигнувший людей?.. 
И прежний сняв венок -- они венец терновый,, 
Увитый лаврами, надели на него: 
Но иглы тайные сурово 
Язвили славное чело; 
Отравлены его последние мгновенья 
Коварным шепотом насмешливых невежд, 
И умер он -- с напрасной жаждой мщенья, 
С досадой тайною обманутых надежд. 
Замолкли звуки чудных песен, 
Не раздаваться им опять: 
Приют певца угрюм и тесен, 
И на устах его печать. 
А вы, надменные потомки 
Известной подлостью прославленных отцов, 
Пятою рабскою поправшие обломки 
Игрою счастия обиженных родов! 
Вы, жадною толпой стоящие у трона, 
Свободы, Гения и Славы палачи! 
Таитесь вы под сению закона, 
Пред вами суд и правда -- все молчи!.. 
Но есть и божий суд, наперсники разврата! 
Есть грозный суд: он ждет; 
Он не доступен звону злата, 
И мысли и дела он знает наперед. 
Тогда напрасно вы прибегнете к злословью: 
Оно вам не поможет вновь, 
И вы не смоете всей вашей черной кровью 
Поэта праведную кровь! 

БОРОДИНО 

-- Скажи-ка, дядя, ведь недаром 
-- Москва, спаленная пожаром, 
Французу отдана? 
Ведь были ж схватки боевые, 
Да, говорят, еще какие! 
Недаром помнит вся Россия 
Про день Бородина! 
-- Да, были люди в наше время, 
-- Не то, что нынешнее племя: 
Богатыри -- не вы! 
Плохая им досталась доля: 
Немногие вернулись с поля... 
Не будь на то господня воля, 
Не отдали б Москвы! 
Мы долго молча отступали. Досадно было, боя ждали, 
Ворчали старики: "Что ж мы? 

на зимние квартиры? 
Не смеют, что ли, командиры 
Чужие изорвать мундиры 
О русские штыки?" 
И вот нашли большое поле: 
Есть разгуляться где на воле! 
Построили редут. 
У наших ушки на макушке! 
Чуть утро осветило пушки 
И леса синие верхушки -- 
Французы тут как тут. 
Забил заряд я в пушку туго 
И думал: угощу я друга! 
Постой-ка, брат мусью! 
Что тут хитрить, пожалуй к бою; 

Уж мы пойдем ломить стеною, 
Уж постоим мы головою 
За родину свою! 
Два дня мы были в перестрелке. 
Что толку в этакой безделке? 
Мы ждали третий день. 
Повсюду стали слышны речи: 
"Пора добраться до картечи!" 
И вот на поле грозной сечи 
Ночная пала тень. 
Прилег вздремнуть я у лафета, 
И слышно было до рассвета, 
Как ликовал француз. 
Но тих был наш бивак открытый: 
Кто кивер чистил весь избитый, 
Кто штык точил, ворча сердито, 
Кусая длинный ус. 
И только небо засветилось, 
Все шумно вдруг зашевелилось, 
Сверкнул за строем строй. 
Полковник наш рожден был хватом: 
Слуга царю, отец солдатам... 
Да, жаль его: сражен булатом, 
Он спит в земле сырой. 
И молвил он, сверкнув очами: 

"Ребята! не Москва ль за нами? 
Умремте ж под Москвой, 
Как наши братья умирали!" 
И умереть мы обещали, 
И клятву верности сдержали 
Мы в Бородинский бой. 
Ну ж был денек! 
Сквозь дым летучий 

Французы двинулись, как тучи, 
И все на наш редут. 
Уланы с пестрыми значками, 

Драгуны с конскими --хвостами, 
Все промелькнули перед нами, 
Все побывали тут. 
Вам не видать таких сражений!.. 
Носились знамена, как тени, 
В дыму огонь блестел, 
Звучал булат, картечь визжала, 
Рука бойцов колоть устала, 
И ядрам пролетать мешала 
Гора кровавых тел. 
Изведал враг в тот день немало, 
Что значит русский бой удалый, 
Наш рукопашный бой!.. 
Земля тряслась -- как наши груди; 
Смешались в кучу кони, люди, 

И залпы тысячи орудий 
Слились в протяжный вой... 
Вот смерклось. 
Были все готовы 
Заутра бой затеять новый 
И до конца стоять... 
Вот затрещали барабаны -- 
И отступили бусурманы. 
Тогда считать мы стали раны, 
Товарищей считать. 
Да, были люди в наше время, 
Могучее, лихое племя: 
Богатыри -- не вы. 
Плохая им досталась доля: 
Немногие вернулись с поля. 
Когда б на то не божья воля, 
Не отдали б Москвы! 

x x x 

ВЕТКА ПАЛЕСТИНЫ 

Скажи мне, ветка Палестины: 
Где ты росла, где ты цвела? 
Каких холмов, какой долины 
Ты украшением была? 
У вод ли чистых Иордана 
Востока луч тебя ласкал, 
Ночной ли ветр в горах Ливана 
Тебя сердито колыхал? 
Молитву ль тихую читали, 
Иль пели песни старины, 
Когда листы твои сплетали 
Солима бедные сыны? 
И пальма та жива ль поныне? 
Все так же ль манит в летний зной 
Она прохожего в пустыне 
Широколиственной главой? 
Или в разлуке безотрадной 
Она увяла, как и ты, 
И дольний прах ложится жадно 
На пожелтевшие листы?.. 
Поведай: набожной рукою 

Кто в этот край тебя занес? 

Грустил он часто над тобою? 

Хранишь ты след горючих слез? 
Иль, божьей рати лучший воин, 
Он был с безоблачным челом, 
Как ты, всегда небес достоин 
Перед людьми и божеством?.. 
Заботой тайною хранима, 
Перед иконой золотой 
Стоишь ты, ветвь Ерусалима, 

Святыни верный часовой! 
Прозрачный сумрак, луч лампады, 
Кивот и крест, символ святой... 

Все полно мира и отрады 
Вокруг тебя и над тобой. 

УЗНИК 

Отворите мне темницу, 
Дайте мне сиянье дня, 
Черноглазую девицу, 
Черногривого коня. 

Я красавицу младую 
Прежде сладко поцелую, 
На коня потом вскочу, 
В степь, как ветер, улечу. 
Но окно тюрьмы высоко, 

Дверь тяжелая с замком; 
Черноокая далеко, 
В пышном тереме своем; 
Добрый конь в зеленом поле 
Без узды, один, по воле 
Скачет весел и игрив, 
Хвост по ветру распустив. 
Одинок я -- нет отрады: 
Стены голые кругом, 
Тускло светит луч лампады 
Умирающим огнем; 
Только слышно: за дверями 
Звучно-мерными шагами 
Ходит в тишине ночной 
Безответный часовой. 

СОСЕД 

Кто б ни был ты, печальный мой сосед, 
Люблю тебя, как друга юных лет, 
Тебя, товарищ мой случайный, 
Хотя судьбы коварною игрой 
Навеки мы разлучены с тобой 
Стеной теперь -- а после тайной. 
Когда зари румяный полусвет 
В окно тюрьмы прощальный свой привет 
Мне, умирая, посылает 

И, опершись на звучное ружье, 
Наш часовой, про старое житье 
Мечтая, стоя засыпает, -- 
Тогда, чело склонив к сырой стене, 

Я слушаю -- ив мрачной тишине 
Твои напевы раздаются. 
О чем они -- не знаю; но тоской 
Исполнены, и звуки чередой, 
Как слезы, тихо льются, льются... 
И лучших лет надежды и любовь -- 
В груди моей все оживает вновь, 
И мысли далеко несутся, 

И полон ум желаний и страстей, 
И кровь кипит -- и слезы из очей, 
Как звуки, друг за другом льются. 
Когда волнуется желтеющая нива, 
И свежий лес шумит при звуке ветерка, 
И прячется в саду малиновая слива 
Под тенью сладостной зеленого листка; 
Когда росой обрызганный душистой, 
Румяным вечером иль утра в час златой, 
Из-под куста мне ландыш серебристый 
Приветливо кивает головой; 
Когда студеный ключ играет по оврагу 
И, погружая мысль в какой-то смутный сон, 
Лепечет мне таинственную сагу 
Про мирный край, откуда мчится он, -- 
Тогда смиряется души моей тревога, 

Тогда расходятся морщины на челе, -- 
И счастье я могу постигнуть на земле, 
И в небесах я вижу бога. 

МОЛИТВА 

Я, матерь божия, ныне с молитвою 

Пред твоим образом, ярким сиянием, 
Не о спасении, не перед битвою, 
Не с благодарностью иль покаянием, 
Не за свою молю душу пустынную, 
За душу странника в свете безродного; 
Но я вручить хочу деву невинную 
Теплой заступнице мира холодного. 
Окружи счастием душу достойную; 
Дай ей сопутников, полных внимания, 
Молодость светлую, старость покойную, 

Сердцу незлобному мир упования. 
Срок ли приблизится часу прощальному 
В утро ли шумное, в ночь ли безгласную -- 
Ты восприять пошли к ложу печальному 

Лучшего ангела душу прекрасную. 
Расстались мы, но твой портрет 
Я на груди моей храню: 
Как бледный призрак лучших лет, 
Он душу радует мою. 
И, новым преданный страстям, 
Я разлюбить его не мог: 
Так храм оставленный -- все храм, 
Кумир поверженный -- все бог! 
I 
Я не хочу, чтоб свет узнал 
Мою таинственную повесть; 
Как я любил, за что страдал, 
Тому судья лишь бог да совесть!.. 

Им сердце в чувствах даст отчет, 
У них попросит сожаленья; 
И пусть меня накажет тот, 
Кто изобрел мои мученья; 
Укор невежд, укор людей 
Души высокой не печалит; 
Пускай шумит волна морей, 
Утес гранитный не повалит; 
Его чело меж облаков, 
Он двух стихий жилец угрюмый, 
И, кроме бури да громов, 
Он никому не вверит думы... 
* * * 
Не смейся над моей пророческой тоскою; 
Я знал: удар судьбы меня не обойдет; 
Я знал, что голова, любимая тобою, 
С твоей груди на плаху перейдет; 
Я говорил тебе: ни счастия, ни славы 
Мне в мире не найти; настанет час кровавый, 
И я паду, и хитрая вражда 
С улыбкой очернит мой недоцветший гений; 
И я погибну без следа 
Моих надежд, моих мучений. 
Но я без страха жду довременный конец. 
Давно пора мне мир увидеть новый; 
Пускай толпа растопчет мой венец: 
Венец певца, венец терновый!.. 
Пускай! я им не дорожил. 
* * * 
Прощай, немытая Россия, 
Страна рабов, страна господ, 
И вы, мундиры голубые, 

И ты, им преданный народ. 
Быть может, за стеной Кавказа 
Укроюсь от твоих пашей, 
От их всевидящего глаза, 
От их всеслышащих ушей. 
* * * 
Спеша на север издалека, 
Из теплых и чужих сторон, 
Тебе, Казбек, о страж востока, 
Принес я, странник, свой поклон. 
Чалмою белою от века 
Твой лоб наморщенный увит, 
И гордый ропот человека 
Твой гордый мир не возмутит. 
Но сердца тихого моленье 
Да отнесут твои скалы 
В надзвездный край, в твое владенье 
К престолу вечному аллы. 
Молю, да снидет день прохладный 
На знойный дол и пыльный путь, 
Чтоб мне в пустыне безотрадной 

На камне в полдень отдохнуть. 
Молю, чтоб буря не застала, 
Гремя в наряде боевом, 
В ущелье мрачного Дарьяла 
Меня с измученным конем. 
Но есть еще одно желанье! 
Боюсь сказать! -- душа дрожит! 
Что, если я со дня изгнанья 
Совсем на родине забыт! 
Найду ль там прежние объятья? 
Старинный встречу ли привет? 
Узнают ли друзья и братья 
Страдальца, после многих лет? 
Или среди могил холодных 
Я наступлю на прах родной 
Тех добрых, пылких, благородных, 
Деливших молодость со мной? 
О, если так! своей метелью, 
Казбек, засыпь меня скорей 

И прах бездомный по ущелью 
Без сожаления развей. 
1838 

КИНЖАЛ 

Люблю тебя, булатный мой кинжал, 
Товарищ светлый и холодный. 
Задумчивый грузин на месть тебя ковал, 
На грозный бой точил черкес свободный. 
Лилейная рука тебя мне поднесла 
В знак памяти, в минуту расставанья, 
И в первый раз не кровь вдоль по тебе текла, 
Но светлая слеза -- жемчужина страданья. 
И черные глаза, остановись на мне, 
Исполненны таинственной печали, 
Как сталь твоя при трепетном огне, 
То вдруг тускнели, то сверкали. 
Ты дан мне в спутники, любви залог немой, 
И страннику в тебе пример не бесполезный: 
Да, я не изменюсь и буду тверд душой, 
Как ты, как ты, мой друг железный. 
* * * 
Гляжу на будущность с боязнью, 
Гляжу на прошлое с тоской 
И, как преступник перед казнью, 
Ищу кругом души родной; 
Придет ли вестник избавленья 
Открыть мне жизни назначенье, 
Цель упований и страстей, 
Поведать -- что мне бог готовил, 
Зачем так горько прекословил 
Надеждам юности моей. 
Земле я отдал дань земную 
Любви, надежд, добра и зла; 
Начать готов я жизнь другую, 
Молчу и жду: пора пришла; 
Я в мире не оставлю брата, 
И тьмой и холодом объята 
Душа усталая моя; 
Как ранний плод, лишенный сока, 
Она увяла в бурях рока 

Под знойным солнцем бытия. 
* * * 
Слышу ли голос твой 
Звонкий и ласковый, 
Как птичка в клетке, 
Сердце запрыгает; 
Встречу ль глаза твои 
Лазурно-глубокие, 
Душа им навстречу 

Из груди просится, 
И как-то весело, 
И хочется плакать, 
И так на шею бы 
Тебе я кинулся. 
Как небеса, твой взор блистает 
Эмалью голубой, 
Как поцелуй, звучит и тает 
Твой голос молодой; 
За звук один волшебной речи, 
За твой единый взгляд, 
Я рад отдать красавца сечи, 
Грузинский мой булат; 
И он порою сладко блещет, 
И сладостней звучит, 
При звуке том душа трепещет, 
И в сердце кровь кипит. 
Но жизнью бранной и мятежной 
Не тешусь я с тех пор, 

Как услыхал твой голос нежный 
И встретил милый взор. 
* * * 
Она поет- и звуки тают, 
Как поцелуи на устах, 
Глядят -- и небеса играют 
В ее божественных глазах; 
Идет ли -- все ее движенья, 
Иль молвит слово -- все черты 
Так полны чувства, выраженья, 
Так полны дивной простоты. 

ВИД ГОР ИЗ СТЕПЕЙ КОЗЛОВА 

Пилигрим 
Аллах ли там среди пустыни 
Застывших волн воздвиг твердыни, 
Притоны ангелам своим; 

Иль дивы, словом роковым, 
Стеной умели так высоко 
Громады скал нагромоздить. 
Чтоб путь на север заградить 
Звездам, кочующим с востока? 
Вот свет все небо озарил: 
То не пожар ли Царяграда? 
Иль бог ко сводам пригвоздил 
Тебя, полночная лампада, 
Маяк спасительный, отрада 
Плывущих по морю светил?. 

Мирза 
Там был я, там, со дня созданья, 
Бушует вечная метель; 

Потоков видел колыбель. 
Дохнул, и мерзнул пар дыханья. 
Я проложил мой смелый след, 

Где для орлов дороги нет, И дремлет гром над глубиною, 
И там, где над моей чалмою 
Одна сверкала лишь звезда, 
То Чатырдаг был... 

Пилигрим А!.. 
(К Н. И. БУХАРОВУ) 
Мы ждем тебя, спеши, Бухаров, 
Брось царскосельских соловьев, 
В кругу товарищей гусаров 
Обычный кубок твой готов. 
Для нас в беседе голосистой 
Твой крик приятней соловья, 
Нам мил и ус твой серебристый 
И трубка плоская твоя. 
Нам дорога твоя отвага, 
Огнем душа твоя полна, 
Как вновь раскупренная влага 
В бутылке старого вина. 

Столетья прошлого обломок, 
Меж нас остался ты один, 

Гусар прославленных потомок, 
Пиров и битвы гражданин.